Кормил я как-то не себя, а Бога.  
Не в храме — а обычным, тихим днём.  
Лежали хлеб, и соль, и света много  
в простом мгновенье, ставшем алтарём.

И вдруг открылось: ест не только тело.  
Не только рот вкушает этот мир.  
Всё Сущее сквозь человека смело  
глядит на плод, на хлеб, на тёплый сыр…

Бог — один. Но, чтобы стать касаньем,  
войти во вкус, в дыханье, в жар и хруст,  
Он стал тобой, Он стал моим вниманьем,  
Он в человека вложен, как в сосуд.

Не для того, чтоб прятаться за нами,  
не для того, чтоб нами обладать, —  
а чтобы листья трогать пальцами, губами,  
и в капле мёда вечность узнавать.

Он смотрит нами. Слушает. Вкушает.  
Сквозь нас Себя находит вновь и вновь.  
И человек не просто отражает —  
он Богу дарит опыт, плоть и кровь.

Но люди даже за столом, за хлебом,  
где жизнь могла бы стать почти святой,  
наполнены чужим, шумящим небом,  
чужою мыслью, лентой новостной.

Они жуют и тут же потребляют  
не пищу только — образы и дым.  
И жизни вкус на части разделяют,  
не дав ему стать целостно живым.

И в этот миг как будто отнимают  
у Бога мир, пришедший через рот:  
не хлеб едят — а сводку дочитают,  
не пьют вино — а чей-то мёртвый код.

А ведь в преломе хлеба — тайна встречи.  
А ведь в вине — не символ, а ответ:  
что Бог не где-то вне, не бесконечно  
отложен в мысль, в доктрину, в силуэт.

Он здесь — во вкусе тёплого куска,  
в густом вине, коснувшемся гортани,  
в том, как рука берёт издалека  
и возвращает мир к его сиянью…

Когда ты ешь — не торопи мгновенье.  
Не заглушай его чужой строкой.  
Дай Богу в тебе вкусить Своё творенье,  
побыть не мыслью — ягодой, мукой.

Пусть хлеб ломается, как день в ладонях.  
Пусть льётся свет в обычное питьё.  
И Бог, единый, в каждом микротоне  
узнает мир, вкушая бытиё.

Тогда еда становится не пищей,  
а формой узнавания Себя.  
И человек уже не просто ищет —  
он Богом зрим, и Богом ест, любя.

И в этом — смысл каждого касанья,  
не только хлеба, чаши и стола:  
Бог входит в мир не громом мирозданья,  
а тем, как вишня в августе спелa.

Он узнаёт Себя не с высоты лишь,  
не только в бездне звёзд и тишине, —  
а в том, как ты над чашкой тихо дышишь,  
как соль хрустит на свежем ломте дня.

Он не от голода пришёл в творенье,  
не от нужды в плодах или вине.  
Он захотел не знания — горенья,  
не схемы мира — мира в глубине.

И потому стал взглядом, слухом, кожей,  
стал языком, который чует мёд,  
стал человеком, чтобы быть, о Боже,  
не Тем, Кто знает, — Тем, Кто узнаёт.

Но человек, забыв о тайне вкуса,  
спешит заполнить каждую из щелей:  
пока жуёт — в себя вмещает мусор  
чужих речей, страстей и скоростей.

Ему страшна простая полнота,  
где можно быть без ленты и экрана,  
где хлеб есть хлеб, вода есть чистота,  
а тишина не кажется изъяном.

И вот за пищей — новая подмена:  
не стол, а свалка сведений и фраз.  
Как будто жизнь не стоит быть нетленной,  
пока не будет кем-то названа.

Как будто мало Богу было мира,  
и надо сверху шумом досолить,  
как будто вкус, рождённый в недрах пира,  
не может без комментария прожить.

Но вкус не любит суеты и шума.  
Вкус — это вход в безмолвное «сейчас»,  
где Бог в тебе не мыслит, не раздумал,  
а просто ЕСТЬ, и пробует сквозь нас.

И если ты, хотя б на миг, без фона  
возьмёшь в ладони хлеб, как первый плод,  
ты вдруг поймёшь: не ты один накормлен —  
Сам Бог в тебе от мира ест и пьёт.

И в этом нет ни гордости, ни роли,  
ни избранных, ни внешней высоты.  
Есть только жизнь, пришедшая до боли  
в простое чудо хлеба и воды.

Есть только Бог, один во всём и всюду,  
но ставший множеством касающихся рук,  
чтоб через нас войти в Своё же чудо,  
в Своё творенье, в цвет, в любовь, в испуг.

Чтоб через нас смотреть на снег и пламя,  
чтоб через нас обнять, испить, вдохнуть,  
чтоб через нас, не названный словами,  
в Себе Самом продолжить этот путь.

И потому так важно быть живыми  
не в мыслях лишь, не в знаниях о Нём,  
а здесь, где хлеб ещё зовётся хлебом  
и где вино не стало только сном.

Здесь человек — не раб и не ошибка,  
не пыль, случайно взятая на срок.  
Он — та живая Божия попытка  
войти во вкус всего, что создал Бог.

Он — способ Бога тронуть мир губами.  
Он — способ мира Богу стать родным.  
И если мы хоть миг побудем с нами,  
то, может быть, и Бог побудет с Ним.

И, может быть, за самой тихой трапезой,  
где нет речей, где только свет и хлеб,  
Господь Себя узнает не по образу,  
а по тому, как человек ослеп

от простоты, от полноты, от чуда,  
от той любви, что в крошке бытия  
вдруг говорит безмолвно и повсюду:  
Я ем, Я пью, Я здесь, Я ЕСТЬ, и это Я.
